Слепить Дракона

Слепить Дракона
 
Наши родители познакомились и подружились на каком-то советском курорте, когда нам было примерно по году — Сонька чуть старше. Подружились так, что вернувшись из отпуска, сняли на Карельском перешейке домик с двумя комнатами, кухней и верандой — на две семьи. Выезжали туда на целое лето, в остальное время — по выходным и на каникулы, благо матушка моя и Сонькин папа были преподавателями, мама — школьным, Сонькин — вузовским, да и бабок с дедами хватало с обеих сторон.
Родителям не было до нас особого дела, они были молоды, веселы, и заботе о детях предпочитали разговоры, шашлыки, песни под гитару и ночные посиделки с неизменным сухарём и обсуждением новинок самиздата.
Зимой веранда домика снаружи закрывалась и использовалась как лыжный склад и наш с Сонькой туалет — там было не настолько холодно, чтобы дитятко простудилось, сидя на горшке, но и не настолько тепло, чтобы использовать веранду как жилое помещение.
Годам к двум Сонька уже болтала без умолку. Однажды мы сидели рядышком на наших горшках и она рассказывала мне какую-то очередную свою фантазию. Родители о нас забыли и торчали мы там уже довольно долго. Не прекращая лопотать, Сонька, наконец, встала, осуществила гигиеническую процедуру, натянула колготки и штаны и уставилась на меня.
— Лёха, ты чего сидишь?
Я не знал, чего я сижу, я просто внимательно её слушал. Зная, что изъясняюсь я преимущественно междометиями и жестами, Сонька коммуницировала со мной в режиме «вопрос — ответ да/нет».
— Ты покакал?
Я кивнул.
— Так чего сидишь? Попу вытирать не умеешь?
Попу вытирать я умел, а вот с ответом на такой сложный вопрос не справился и поэтому продолжал сидеть болваном.
— Понятно. Сейчас.
Сонька была крупнее и сильнее меня — умелым жестом она обхватила меня поперёк пуза, задрала задницей кверху, сделала то, что было нужно, виртуозным движением вправила меня в штаны и мы отправились восвояси. Я был совершенно восхищён! Вообще она была для меня чем-то вроде полубога — если бы я тогда знал, что такое самооценка, то этой самооценке бы не поздоровилось, но я не знал, и поэтому Сонькины жизненные познания, умения и феерическая фантазия вызывали во мне практически священный трепет.
Наверное именно тогда я осознал её как отдельное от меня, самостоятельное существо, и она была первым человеком, воспринятым мной как «не я», как «другое», причём удивительным и непонятным образом от меня отличное и в то же время очень похожее — только гораздо лучше.
— Ладно, — сказала Сонька — пошли лепить дракона. Слепим — он меня украдёт, а ты будешь его побеждать… — но это было уже потом, года через три или четыре…
 
Нашим основным занятием была игра в семью. Разумеется, преподавательскую. Дети у нас были — то ли двое, то ли трое, не помню — они исполняли роли статистов без реплик и характеров и даже не имели имён — это были просто «дети», которых нужно было иногда, не слишком часто, упоминать в семейных разговорах.
Обязанности в семье были распределены довольно жёстко.
Я должен был ходить за продуктами и вещами («я доверяю твоему вкусу, дорогой», — говорила жена, отправляя меня за колготками или кофточкой), водить семейный автомобиль (который непременно должен был быть у советских преподавателей) и выбирать место для отпуска («ты так много где побывал, ты же меня свозишь в Антананариву?»).
В Сонькины обязанности входило приготовление еды из принесённых мной продуктов и культурный досуг.
— Не стой долго в очереди, милый, ты же знаешь, как я скучаю без тебя? — кричала мне Сонька вслед, когда я отправлялся в магазин. Я отходил за ближайший куст и там «курил», высчитывая правдоподобное, но не опасное для семейной идиллии время — задержаться надолго — нарушить её, вернуться слишком быстро — нарушить игру. Как правило я справлялся.
Культурный досуг заключался в посещении тут же на ходу придуманных выставок, концертов и музеев, их обсуждение, а также разговоры о профессиональной деятельности — о радивых и нерадивых студентах, их бедах, провалах, удачах и достижениях. Радовались, когда нашим подопечным что-то удавалось, и горевали об их неудачах.
Мы знали, что супружеская пара должна целоваться и спать вместе. Поцелуи были вынужденной данью игре — нам это совершенно не нравилось — мокро и непонятно зачем, а вот вместе спать — нравилось очень. Родители с удовольствием нам это позволяли — мы сами друг друга укладывали, не доставляя им никаких хлопот, могли шептаться, пока сон не сморит, и просыпаться, как настоящая семья — вместе, в одной кровати, радуясь тому, что игра так долго продолжается.
 
Родители продолжали дружить, обрастать новыми друзьями и знакомыми, а их отпрыски пополняли детскую компанию. Друзья поневоле, мы тогда не заморачивались всякими психологическими совместимостями и прочей ерундой и в целом отлично проводили время.
Соньку в компании не особо любили — была она высокомерна и заносчива и пыталась руководить всеми, но получалось это у неё только со мной — память о крепкой руке, держащей меня над горшком, прочно сидела где-то в глубинах моего подсознания, да и опыт мужа и отца не располагал к конфликтам — я предпочитал договариваться. Ужас от одной только мысли, что в наших с Сонькой отношениях может что-то расстроится, делал меня довольно смелым, хотя это и не было мне свойственно.
Наиболее частыми в её лексиконе были слова «хочу», «не хочу» и «сейчас». Компания даже попробовала вести им счёт, чтобы документированно предъявить Соньке её необоснованные претензии на престол и настойчиво предлагала мне включится в сбор статистики.
— Считайте сами. — отмахнулся я. — Мне это неинтересно.
— А что тебе интересно? Тили-тили-тесто, жених и невеста? — заверещала братия.
Вошедшая в этот момент в комнату Сонька взяла меня за руку.
— Пошли. Сейчас выпал снег и я хочу лепить дракона. А с этими дураками — не хочу. Ты идёшь?
 
* * *
Почти все мы, как только зависимость от родителей уступила место эфемерной подростковой самостоятельности, разбежались, и в дальнейшем встречались уже исключительно на похоронах — сначала наших родителей, а потом и друг друга.
С Сонькой мы встретились, когда я находился в процессе плавного перехода от первой жены ко второй, а она, забросив на какое-то время столь небходимый ей процесс обучения, пустилась во все перепетии альпинистского экстрима.
Возвращаясь из альплагеря «Шхельда» гордыми обладателями значков «Альпинист СССР», мы с приятелем были невероятно обрадованы появлению в нашем купе девушки с рюкзаком. Ещё больше я обрадовался, узнав в ней Соньку. Всю дорогу до Питера мы с корешом заливали ей про голубые дали, про то, как мы покоряли семитысячники Кавказа и всё такое. На подъезде к городу Сонька потянулась за курткой, провисевшей всю дорогу на вешалке купе, и мы успели заметить прикрепленный к лацкану значок «Мастер спорта». Не ожидая подвоха, мы дружно спросили:
— А по какому виду ты «мастер»?
— По альпинизму, — потупилась Сонька — ей было очень неудобно.
Уже выйдя на площадь перед Московским вокзалом, я спросил:
— Увидимся?
— Конечно! На телефон и давай свой. — протянула она мне блокнот и ручку.
 
На следующий день мы сидели в садике перед кафе «Рим», пили пиво и вспоминали общих знакомых и карельскую дачу. Дорожный конфуз мы постарались забыть как можно быстрее. Сонька рассказывала о себе — закончила универ, поступила в аспирантуру, пишет диссер, занимается альпинизмом. Я спросил:
— А на скалах бываешь?
— На Больших, да, тренируюсь.
Я рассказал ей о своих сердечных тяжких. Сонька долго смотрела в землю, потом неохотно пробормотала:
— Придурок…
Я взвился.
— Чего придурок? — и разразился длинной речью о несправедливости, непонимании и, главное, о нежелании понимания…
Сонька погрустнела ещё и продолжала разговаривать уже скорее сама с собой…
— А ведь не был, казалось…
— Да твою мать, что не так? Какого хера я должен…
Сонька подняла на меня глаза:
— Чего ты материшься, как шлемазл? Ты никому не должен? А тебе за ради какого перепугу кто-то что-то должен?.. Ладно… а я замуж выхожу.
Такого поворота я ожидал меньше всего.
— За кого? Я его знаю?
— Вряд ли.
— На скалах бывает?
— На Малых, он в основном туда ездит. Турик. Игорь.
— Так и я там. Как выглядит?
— Обычно. Сейчас фотку найду.
Сонька покопалась в сумке и достала помятую фотографию.
— Вот мы с ним.
— Знаю!.. Ты? С этим? Это же прилизанное говно…
Сонька встала и отправилась к остановке автобуса. Догонять её я не стал, я знал, что это совершенно бессмысленно.
Я тогда невероятно обиделся. Ну какого чёрта? Моя Сонька, моя великолепная, чудесная, талантливая Сонька — и с этим чмом! Где справедливость? Где всё её пресловутое видение, аналитический ум и умение разбираться в людях? Да она просто дура! Корчит из себя неизвестно что, принцесса… А сама с этим… Всё, забудь – говорил я себе — она никогда не была твоей и никогда не будет, это просто глупые детские воспоминания — у каждого была такая… «Не такая» — глумливо отвечала мне какая-то гнусная тварь изнутри…
 
* * *
Я стоял на остановке автобуса и дожёвывал шаверму, запивая её пивом.
— Лёха, ты? — окликнули меня.
Я обернулся.
— Сооонь, привет, ты как здесь, откуда?
— Я тут живу неподалёку, домой еду.
— И я — а ты где конкретно?
Она назвала сдрес. Это было в квартале от меня.
— Поехали ко мне, я познакомлю тебя с женой, хочешь?
— Поехали, а она не будет ревновать?
— Да с чего бы? Я рассказывал ей про тебя, она знает.
— Представляю… Ладно, давай.
— Чего пить будем?
— Как что? Водку, естественно!
Мы приехали ко мне.
— Тань, это Соня, я тебе рассказывал про неё, помнишь?
Таня помнила.
— Здорово! Заходи! Татьяна.
Какое-то время мы посидели втроём, потом меня начало потихоньку вырубать и я запросился в койку.
— Иди, иди, — хором ответили мне — дрыхни, мы тут сами.
Потом Сонька с мужем пригласили нас в гости к себе, потом мы их. Мы с Игорем, конечно, узнали друг друга, поудивлялись тесноте мира, выпили. Разговаривать нам с ним было в общем не о чем, отношение моё к нему не изменилось, но — всё-таки — муж подруги, ладно, накатим ещё…
Где-то через полгода этой идиллической семейной дружбы мне позвонила Сонька.
— Прости, что так поздно, я зайду?
— Конечно…
На улице был лютый мороз, и когда я открыл дверь, перодо мной стояла совершенно заиндевевшая, деревянная Сонька. Изобразив кривую ухмылку, она достала из-за пазухи бутылку водки.
— Танька дома?
— Дома, спит.
— Ладно, не буди…
Я забрал у неё ледяное пальто и мы прошли на кухню.
— А ведь ты был прав, скотина… — и, предупредив мой вопрос, — про говно прилизанное.
Я налил. Сонька выпила, нашла на столе какую-то печенюху, закусила.
— Лёшка, я влюбилась, правда. В первый раз в жизни по-настоящему. Я никогда не думала, что это так бывает, я ведь в вас во всех тогда влюблялась ненадолго, а этот гад такой… был, цветы дарил, в отличие от вас, придурков, объяснялся в стихах, небо там обещал достать, или Луну, не помню, что там полагается доставать? Дочка у меня от него, пять лет, ну ты знаешь, чего я тебе рассказываю…
— Погоди, в кого влюбилась-то? Ты о ком? Об Игоре своём?
— Вот тормоз! Да какой Игорь?! Партнёр его по бизнесу, твою мать… Андрей называется. Ни кожи ни рожи, росту в пупок дышит, башню у меня снесло к такой-то матери… Он настоящий, понимаешь? Без дураков. Живой. Я с ним ехала в машине по делам и вдруг меня как дёрнуло — можно, говорю, я тебя поцелую? А он повернулся и смотрит — ага, говорит, а я тебя… Мы трахаемся, как кролики, а с этим… сушняк, но ему же пох, ему хоть кастрюлю с песком еби, всё секас…
Я молчал.
— Он же гондон! Почему я тебя не послушала? Почему ты меня не остановил, ты же видел всё, почему не надавал мне по рылу? Или ему… Я же у него и виноватая во всём, и должница его по гроб жизни, что он такой раскрасавец меня облагодетельствовал позвать в свою роскошную постельку, и кормит меня и поит, а я только ребёнка родила и вся моя заслуга… ссуукаа… У меня же образование дай бог каждому, я же учёный, Лёх, настоящий, всамделишный, а у меня мозга вхолостую крутится…
Сонька ещё долго говорила, глядя в стол и наливая себе рюмку за рюмкой. Потом остановилась и подняла на меня глаза.
— Ага, — пробубнил я, — а ты бы меня так вот прямо и стала слушать. С разбегу…
— Да, и вправду… И что делать?
— Ты меня спрашиваешь?
— Тебя, кого мне ещё спрашивать?
Я встал и обнял её. Она уткнулась лбом мне в живот и затихла.
— Давай Таньку разбудим? — я просто не знал, что сказать. Соня всхлипнула.
— Не надо. Зачем? Я пойду.
— Куда ты пойдёшь? Ночь на дворе! Оставайся.
— Где?
— Здесь. Танька в комнате с мелким, а мы с тобой на кухне, как раньше, помнишь? На даче?
— Ага, а утром твоя Танька порубает нас топором — от-то будет веселуха!?
— Не порубает.
Утром жена нашла нас на матрасе на полу — мы спали, держась за руки и накрывшись двумя пледами.
— Сонь, иди в комнату, досыпай, мне этого на работу надо выпроводить…
 
От Игоря Сонька ушла, забрав дочку, к Андрею. Игорь повадился было ходить ко мне после работы с пивасиком, жаловаться на жизнь. Мобильных тогда пока не придумали, на излёте была эпоха, когда завалиться в гости без звонка ещё считалось приемлемым. Однако «разговор» начинал вертеться по кругу после первых же двадцати минут — мне быстро надоел этот скулёжь и я довольно грубо страдальца выставил. Больше он не появлялся.
С Андрем мы познакомились и не то чтобы подружились — мы были с ним слишком уж разноформатные, но прониклись друг к другу такой хорошей симпатией. Он был человек-феерия — энергия пёрла из него как из электрогенегатора, про таких говорят «влюблённый в жизнь». Ему было хорошо в этом мире и он пытался сделать так же хорошо всем, с кем жизнь его сталкивала. Ездил он, точнее порхал, на убитой «Оке» — мотался на ней по всей стране, а в перерывах таскал нас по выставкам и концертам, лесам и озёрам.
Через пару лет Сонька родила сына. Андрюха был совершенно счастлив — это был его первый ребёнок — он выпихал жену на работу, запустил свой бизнес на самотёк, передав управление брату, и с головой погрузился в радости отцовства. Сонька летала. Наконец-то она могла спокойно заниматься своей наукой — ездила по конференциям по всему миру, собиралась писать докторскую. Дети подрастали под бдительным Андрюхиным оком, старшее поколение было на подхвате.
 
* * *
Прошло ещё пару лет. К тому времени я уже разошёлся с Танькой и жил один в полукоммуналке на Петроградской — кухня и всё остальное были общими, а вход в мои две комнаты — отдельный — с чёрной лестницы.
Танька позвонила, когда я отпарковывался со стоянки у работы.
— Андрей погиб.
— Что?
— Андрей погиб. Разбился на «Оке» своей…
На похоронах Сонька, ревя мне в плечо, еле слышно прохрипела:
— Танька твоя — золото. А ты — мудак недоделанный.
Я не стал уточнять…
 
Через несколько месяцев я позвонил ей. Голос в трубке был спокойный, но какой-то не её.
— Хочешь, я заеду? — спросил я.
— Не надо. Лучше я к тебе. Ты не занят?
— Нет. Конечно, давай.
Она приехала со своей обычной бутылкой водки, сидела у меня на диване, натянув на колени свитер, неспешно рассказывала о том, что дети растут, деды с бабками помогают, друзья Андрюхины тоже. Докторскую дописывает.
— Тошно, Лёх, нам было так здорово вместе…
— Ну, хочешь, поживи у меня.
— Хочу — вскинулась Сонька. — А где я буду спать?
— Где хочешь, вот диван здоровенный, вон кровать в другой комнате.
— Я хочу где ты.
— Как скажешь. Конечно.
Мы допили водку и я сбегал ещё. Допили вторую. Под конец Соньку слегка сморило, хотя она всегда и была крепче меня по этой части. Я завернул её в одеяло, подсунул под голову подушку и лёг рядом.
— Утром не буди, ладно? — уже в полусне пробормотала она.
Сонька перетащила ко мне комп и целыми днями сидела, обложившись ворохом книжек, которые в два приёма были перевезены на моей развалюхе, и стучала по клавиатуре. Я приезжал с работы и шёл в магазин. Из принесённого Сонька чего-нибудь варганила и мы садились ужинать — с водки, правда, перешли на сухое. Иногда я приносил из проката какой-нибудь фильм по её заказу и мы допоздна валялись перед монитором.
Диссертация двигалась хорошо, Сонька была довольна. Оставалось написать только введение и заключение, а это, по её словам — сущая ерунда.
— Получается, чёрт дери, Лёх, получается. — смеялась она.
По выходным Сонька таскала меня по выставкам и музеям, а вечером мы болтали об этом, только теперь не приходилось ничего выдумывать — всё было настоящее.
Однажды она спросила меня:
— А почему ты один?
Я удивился:
— Почему один? Я с тобой.
— Ну-у, это же… Ладно, я скоро закончу кирпич и надо будет до дому собираться, а то мои забудут, как я выгляжу. Смотри, сколько мокрого снега навалило, пойдём дракона слепим?
— Зачем тебе дракон?
— Ну не хочешь дракона, давай бегемота лепить.
— Я не умею бегемота. Только дракона.
— Ну а чего тогда спрашиваешь?..
 
Через пару месяцев Сонька защитилась, почти сразу же получила какой-то очень жирный исследовательский грант на несколько лет в Европе, собрала детей и умотала. Гранты следовали один за другим, виделись мы в её редкие наезды в Питер. Она притаскивала мне чемодны вина и сыра, мы собирались у меня на Петроградской — теперь уже втроём — я женился в третий раз — иногда вчетвером — приезжала Танька. В один из таких приездов Сонька объявила:
— Ну что, други мои, я, кажется, выхожу замуж.
— Почему кажется? — хором спросили мы.
— Не кажется, не кажется, выхожу.
— За загнивальца, поди?
— Ага, за него. Бельгиец. Бенджамин, прикиньте?
— Охренеть! Миллионер, надо полагать?
— Не-е, обычный такой еврейский бельгийский бельгиец. Из города Хуй.
— Как-как?
— Да, вот так, Хуй — Huy по-ихнему. И я теперь смело могу отвечать — я уже там, только ножки свесила.
 
* * *
Сонька стала наведываться в Питер всё реже и реже — много работы, учёба детей, да и здоровье уже не то. Мы тусили вместе по социальным сетям, общались по скайпу. Пару раз я выбирался в Европу и Сонька устраивала мне роскошные каникулы.
Как-то сразу после Рождества у меня на телефоне высветился европейский номер. Мужской голос с сильным французским акцентом обратился ко мне по имени.
— Алексей, это Бенджамин, муж Софии. Она очень хочет вас видеть. У вас есть возможность приехать, виза? Я оплачу билеты туда и обратно.
— Да, да, у меня всё есть, я приеду, на когда брать билет?
— Как можно быстрее. Скажите номер вашего счёта, я переведу необходимую сумму.
 
Аэропорт Брюсселя встретил морозом и совершенно русской метелью. Бенджамин усадил меня в машину и, подняв фонтаны снега из-под колёс, развернулся в сторону города.
— Это недалеко, минут через сорок будем.
 
— Что с ней?
— Онкология.
Мы замолчали.
Сонька лежала на высокой кровати, опутанная трубками и окружённая таинственной медицинской аппаратурой. Меня она узнала, не открывая глаз.
— Лёоошка, — пропела она, улыбаясь, — дай руку.
Я сунул одеревеневшую клешню в её сухую и тёплую ладошку.
— Соонь… как ты?
— Отлично. Скоро всё закончится, у тебя всё в порядке?
— Да, всё нормально, младший в школу пошёл.
— Здорово! Вы там не голодаете, а то по телевизору показывают чёрт-те что?
— Нет, что ты, всё в порядке, это всё истерия, дели на шестнадцать.
Вошла медсестра с какой-то штуковиной в руках и что-то сказала по-фламандски.
— Что она хочет — переспросил я Соньку. — Она по-английски понимает?
— Понимает. Судно мне дать хочет.
Я подошел к сестре, отобрал у неё штуковину и выпроводил за дверь.
— Вот же дурак, ну какой же ты дурак, — причитала Сонька, почти смеясь, — Лёшка, ну какой же ты невероятный дурак…
Она была совсем лёгкой — я даже не ожидал — как ребёнок…
— Ладно, иди, я рада, что успела тебя повидать, у меня там ещё дети с мужем в коридоре томятся. Целуй своих… иди…
Я вышел в коридор и махнул Бенджамину — мол доберусь сам.
На улице потеплело, ветер утих и снег повалил огромными хлопьями. До самолёта оставалось ещё часов семь.
Мне было чем себя занять.
 
Ноябрь 2015

Комментарии   

 
#1 Алёша Смирнов 21.11.2015 08:14
дочитал. хорошо, Борь.
 
 
#2 Борис Божков 21.11.2015 13:51
Ну вы ж со Скоковой не велели стехов песать... )
 

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев.
Возможно, вам необходимо зарегистрироваться на сайте.