Записки овэда*

Сахрад

Сахрад — мэнаэль махлаки на мифале. По-русски — мастер участка на заводе. Это одна из профессий, накладывающая на человека неизгладимый и легко узнаваемый отпечаток — сей факт я уяснил себе ещё во времена «хождения в народ», когда, в молодости, в течение трёх-четырёх лет работал на нескольких ленинградских заводах. Поэтому, с одной стороны, я не встретил в его лице ничего необычного, но то, что Сахрад всё-таки не «мастер участка на заводе» в России, а «мэнаэль махлаки на мифале» в Израиле, придало узнаваемому типажу тонкий колорит.
Сахрад — азербайджанец, во всяком случае, он из Азербайджана. Но поскольку в Израиле «национальность» определяется по стране исхода, то он — азербайджанец. В Азербайджане у него осталась мама, к которой он ездит каждый отпуск, за пару недель перед которым немного добреет, и даже артикулированное «Ёбтваюмать. Блеать, ёбтваюмать!», часто вкраплённое в его и так не безукоризненный иврит, начинает звучать почти как причитание.
Он невысокого роста, коренаст, спортивен, с довольно тонкими, словно весеченными из камня чертами лица, которые, при его подвижной мимике и повышенной эмоциональности, создают странное впечатление заговорившей статуи.
Первое, что делает Сахрад при попытке к нему обратиться с каким-нибудь насущным производственным вопросом, это такое выражение его точёного лица, по которому вы сразу понимаете, ещё не успев заговорить, что обращаться не следовало, ибо ваше обращение ему изначально противно до судорог в его сахрадском животе.
— Сахрад ненавидит эфиопов. — доверительно сообщил мне напарник, такой же оле хадаш (новый репатриант), как и я. — Также он ненавидит евреев, русских, марокканцев, арабов…
Уже другой мой напарник, марокканец Офир, рассказал, что Сахрад боится друзов и поэтому не орёт на них.
— Почему боится? — спросил я.
— Потому что на прошлой его работе они его немного порезали. Накинули сзади тряпку и потыкали ножиками — в реанимации лежал.
— А кого не ненавидит Сахрад? — спросил я своего «русского» напарника.
— Азербайджанцев. — ответил он.
Но «азербайджанцев» кроме Сахрада на мифале больше нет.
Говорят, что до репатриации Сахрад был охранником на зоне.

Мифаль «Лордан» выпускает радиаторы. От малюсеньких до огромных.

Мы стоим с эфиопом Габри и делаем одну работу. Пробегающий мимо Сахрад видит, что я сделел немного больше Габри. Он останавливается и начинает на него орать. Из его ора я, несмотря на скудное знание иврита, понимаю, что он говорит примерно следующие: «Смотри, русский дебил (на иврите “дебил” так и будет — “дэбиль”) работает быстрее тебя! Габри в ответ произносит длинную оправдательную тираду на иврите, из которой я не понимаю ничего.
— Что он сказал? — спрашиваю я Сахрада.
— Откуда я знаю, что он сказал? Я что, эфиоп? — бросает Сахрад и убегает дальше.

Нам с моим «русским» напарником Костей поручили сложную, ответственную работу — собрать семьдесят два огромных, полтора на два метра, радиатора. На третий день, когда оставалось сделать штук пять, к нам подходит коллега из махлаки, делающей следующую операцию.
— Запороли вы одну салилу (радиатор).  — говорит он. — Детали перепутали. Придётся Сахраду сказать, самим не исправить.
Узнав новость, Сахрад плюхнулся в кресло, стоящее между двумя миштаками (поддонами) с радиторами, и минут пять оттуда раздавались вопли «Ёбтваюмать. Блеать, ёбтваюмать!» Снаружи были видны только вскидываемые сахрадские ноги и хлопающие по коленям руки в такт мантре. Оторавшись в одиночестве, Сахрад вышел к публике и произнёс стандартную речь, суть которой сводилась к стоимости запоротой работы. Варианта тут всегда только два — либо «две тысячи долларов», либо «три тысячи евро» — суммы и валюты могут быть поменяны местами в произвольном порядке. При этом все отлично понимают, что реальная стоимость ошибки не превышает, а скорее всего сильно ниже стоимости ежедневных стандартных отходов работы махлаки.
Запоротую салилу пришлось распилить двуручной ножовкой, дабы достать из неё детали для новой. Это чудесное занятие было поручено, естественно, нам с Костей, и все минут пять, пока мы её вдвоём пилили, Сахрад, лихо подъехав на маргизе (погрузчике), наблюдал за процессом, валяжно развалившись в удобном кресле. Он был совершенно счастлив.
— Ёбтваюмать. Блеать, ёбтваюмать! — благостно приговаривал мэнаэль махлаки, — Специально двух профессоров поставил на эту работу, ладно бы негр какой запорол, хуй бы с ним, но эти… ёбтваюмать. Блеать, ёбтваюмать!..


* Овэд — рабочий.

___________________________________

Офир

Марокканец Офир (ударение на второй слог) — дебил. Даже для своих же марокканцев — дебил. Он работает в той части махлаки, где выполняется самая простая, самая обезьянья, самая монотонная и выматывающая работа. Через эту зону проходят все, пришедшие на мифаль — это своего рода чистилище, фильтр, ссылка и карцер в одном флаконе. Кроме того, туда отправляются те, у кого в их основной работе образовался перерыв — чего-то нет или что-то ремонтируют, например. Долго на этом месте никто не задерживается, но Офир торчит там как монумент — его всё устраивает, ему всё нравится, о чём он радостно и сообщает при любой возможности.
Вообще Офир необычайно весел и болтлив, а иногда принимается плясать и петь мизрахи* — грустен он становится только тогда, когда у него нет слушателя, а если слушатель не владеет его, Офира, родным ивритом, то на этот случай у него припасён «английский». Надо сказать, что звуки, выдаваемые Офиром за английский, нельзя назвать даже пинджин-инглиш — это, на самом деле, тот же иврит, только английскими словами. Времён Офир не разумеет, а для обозначения протяжённости бытия он отлично обходится глаголами was и will. При этом will сильно, практически полностью преобладает над was — прошлое Офира не интересует, он живёт в будущем и немного в настоящем. Два месяца он предвкушал свадьбу сестры и говорил только об этом. Свадьба наконец состоялась, оправилась в зону забвения и теперь Офир рассказывает, как он через два месяца поедет с женой в отпуск в Турцию, в Анталию, упорно, невзирая на мои поправки, называя Анталию Наталией. Показывает фотографии из инета и подробно пересказывает свои беседы с турагентством. Я уже в подробностях знаком с номером, где Офир будет отдыхать, и с пляжем, где Офир будет загорать.
Да, да, у Офира есть жена. Украинка. Из Донецка. Я видел её — мы случайно встретились в Мисрад Апним**, где оказались по одной и той же надобности. Обычная, ничем не примечательная девушка с типично славянской внешностью. Они познакомились в инете, Офир съездил в Украину, был накормлен там борщом и пропал. Сей, с точки зрения обитателей мифаля, мезальянс приобрёл в их глазах совершенно недвусмысленное значение.
— Она тебя бросит, как только получит Тэудат Зэут***, ты же просто «паровоз»! — сообщают Офиру добрые израильтяне. Офир привык и даже почти не обижается — кому он тогда будет рассказывать о грядущих событиях?
Офир не любит Сахрада, хотя периодически и примерят на себя его функции — командует поступившими на его участок китайцами и тайландцами, от чего получает видимое удовольствие. Он даже выучил сахрадовское «Ёбтваюмать. Блеать, ёбтваюмать!», чтобы более походить на врага, как он его называет. «Сахрад энеми» — говорит Офир. Сахрад при этом питает к Офиру какие-то странные чувства — иногда он останавливает свой беспорядочный бег по махлаке около Офира и что-то ему долго рассказывает на иврите. Офир слушает, и молча, что для него не характерно, кивает головой.
— Что от тебя хотел этот факинг мэнаэль? — спрашиваю я, когда сахрадовское «ебтваюмать» слышится уже с другого конца махлаки.
Офир не понимает вопроса.
Офир любит меня. «Борис френд, Борис лав оф май харт», говорит он. Моё имя, в отличие от своего, он произносит с ударением на первый слог. Я, наверное, единственный, кто не шпыняет Офира, не говорит ему выученное «пошёлнахуй», как только он открывает рот, и спокойно выслушивает все его излияния, благо ответа на них не требуется — периодического «еее» ему вполне достаточно. Если я что-то роняю, Офир ни за что не даёт мне это поднять самому, а когда в конце рабочего дня нужно вынести на помойку накопившийся мусор, Офир всегда это делает сам, правда только после того, как я схвачусь за мусорную корзину.
— Рест, рест. — говорит он, — майселф.

* Мизрахи — восточная попсня.
** Мисрад Апним — МВД.
*** Тэудат Зэут — удостоверение гражданина Израиля.

___________________________________

Габри и другие

— Ты чёрный — орёт Габри на Амара.
— Это ты, эфиоп, чёрный, а я индус, у меня кожа тёмная! — парирует Амар.
— Где я чёрный? Ты что, не видел чёрный цвет? Я — коричневый! — при этом Габри тычет в лицо Амару свой локоть — А ты дебил!..
…В электрическом свете махлаки даже мой точный дизайнерский глаз способен обнаружить в цвете кожи Габри только чуть больше «тёплого». Для непосвящённых в таинства цветоведения они совершенно, абсолютно одинакового цвета. Оба тощие, черноглазые, у Габри полные губы и немного приплюснутый нос, у Амара нос с горбинкой, а губы тонкие, подвижные — всё как положено.
Костя, недавно закончивший ульпан и старающийся при любой возможности прокачивать свой иврит, пошёл их мирить.
— Мы все — евреи! — сказал он им — это я чёрный, а вы белые!
Это странное заявление удивительным образом сработало и они помирились. Во всяком случае криков из их угла больше не доносилось.
Про Габри говорят, что он был командиром расстрельной бригады при Менгисту, а потом, после падения его режима, совершил алию. И что руки у него по тот самый локоть в крови. Также говорят, что никто из его земляков с ним не общается, сами земляки и говорят. Ну да мало ли что говорят…
Я попытался представить себе улыбчатового Габри с автоматом в руках, отдающим приказы — в целом получилось.
Про Амара не говорят ничего и сам он в основном молчит, закрывшись от мира наушниками. Больше всего он похож на студента, зарабатывающего то ли на очередной семестр, то ли на поездку на родину.

Бето — заводской сумасшедший, фрагмент пейзажа. Ему за восемьдесят, он ростом с двенадцатилетнего ребёнка, горбат, носит засаленную кепку, из-под которой торчит огромный кривой нос, и не носит фирменную заводскую одежду. Бето — кибуцник, и его зарплата перечисляется прямо в кибуц. Он приходит (именно приходит) на работу в полдевятого. В девять у него, как у всех — авсака*, на которой он завтракает принесёнными из дома бутербродом и кефиром, а затем отправляется в туалет и пребывает там до окончания его, Бето, рабочего дня, то есть до двенадцати. Бето очень любит окурки. Не потому, что у него нет денег на нормальное курево и не потому, что никто не дал бы ему целую сигарету. Просто врачи запретили ему курить, а он почему-то решил, что курить окурки — это как бы и не курить.
Как-то Бето, ковыляя мимо, остановился, повернулся ко мне, медленно поднял руку с вытянутым крючковатым пальцем и указал им на работающего вдалеке Габри. Затем сделал страшные глаза, погрозил этим пальцем куда-то в небо, пробормотал что-то на иврите и побрёл дальше. Короткая цепочка ассоциаций мгновенно вынесла меня на пушкинского Николку и кровавых мальчиков… Кто их знает, этих юродивых, хотя… может они тоже просто верят слухам?

* авсака — перерыв, перекур.

___________________________________

Амос

Сахрад подбежал как всегда стремительно и мимоходом.
— Вот работа, а вот тебе якут, он будет тебе поднимать и опускать чего скажешь…
За спиной Сахрада маячил один их многочисленных на мифале южноазиатов в кипе и с цицит — то ли из внезапно обнаруженного потерянного колена израилева, то ли просто из совершивших алию по гиюру.
«Якут» Амос оказался общительным. Сначала он мне выдал учебник английского — were are you from, how old are you и всё такое. Узнав, что я из России, понял, что тем для вопросов у него нет и, выйдя за рамки учебника, рассказал мне свою жизнь. У него семеро детей, двое умерли, двое женились/вышли замуж, трое при нём. Сам он из Северной Индии, работы там нет, государства, в общем, тоже, поэтому вот. Три раза в неделю он ходит в Бейт Кнессет, где изучает Танах, Тору и ещё много чего перечислил, уверенный в том, что я должен знать эти слова. Также ходит на какие-то курсы — о чём они, мне понять не удалось. Живёт у чёрта на рогах, на работу приезжает на заводской развозке, но до неё ему ещё добираться час. Спит по три часа. Попытался провести среди меня религиозную пропаганду, агитировал за господа нашего коль-яхоль, говорил, что это очень важно. Увидев кислое выражение моего лица, попытки прекратил.
— Партбилет отрабатывает! — уверили меня одни мужики на авсаке, когда я поведал им свои беды. — Получит тэудат зеут и забудет всё это, не обращай.
— А ты чо, хохол, штоле? — подъябывали меня другие. — Раба завёл? Так второй хде?
— Давить их надо, как клопов! — неожиданно высказался один из малочисленных третьих. Заявление повисло в воздухе —  даже отнюдь не толерантные в сути своей израильтяне оставили реплику без внимания...
После вечерней авсаки, немного поработав, Амос предложил выйти покурить. Неохотно, зная, как трепетно относится Сахрад к курению в рабочее время, я согласился. Мы вышли и уселись на бобинах голубого, невероятной красоты алюминия. Я долго возился со своими дурно сделанными арабами сигаретами, пытаясь заставить сие изделие запустить никотин в мой организм. Когда у меня наконец это получилось и я взглянул на Амоса, глаза у меня полезли на лоб: я не знаю, что это было, но прикуривал он от своего (своих?) цицит — это такие верёвочки, которые свисают по бокам всякого правоверного еврея. Он наклонился над ними и производил невероятно странные манипуляции, в результате которых его сигарета оказалась зажжённой, а он благостно затянулся и выпустил струю синеватого дыма в темнеющее израильское небо.
— У меня есть друг. — сообщил он мне. — Это Офир, ты его знаешь. Теперь ты тоже мой друг.
За этим нас таки застукал Сахрад и, как всегда в такой ситуации, яростно захлопал в ладоши — у него это обозначает крайнее возмущение и призыв немедленно прекратить безобразие и идти работать.
— Я с тобой как с человеком, а ты тут куришь с обезьянами — проревел Сахрад в наши удаляющиеся в сторону махлаки спины, — вот поставлю опять с эфиопом…

___________________________________

Термос

Сахрада уволили внезапно. Посреди рабочего дня. Только что раздавалось его фирменное «Ёбтваюмать. Блеать, ёбтваюмать!» и вот уже собрали махлаку и объявили, что он уволен. Махлака сдержанно вздохнула и через полчаса, на авсаке, столь же сдержанно принимала поздравления.
Вместо Сахрада начальником стал Галь* — сабр, кибуцник, его родители, польские евреи, приехали в Израиль в 50-х, в общем — приличный человек.
— Ну что ж, — сказал один из старожилов мифаля, — по крайней мере Галь не гондон, как Сахрад. Ебанутый, конечно, но пакостей не делает.
С Галем я уже был знаком — он замещал Сахрада, пока тот был в отпуске. С ивритоговорящим Галем, в отличие от русскоговорящего Сахрада, мы тогда нашли общий (во всех смыслах) язык довольно быстро. Общались мы на дикой смеси иврита и английского, слегка разбавленной русским.
— Ани show тебе next авода** — мог сказать мне Галь.
— Слава make каха, Ран make каха — what ани йахоль?*** — мог пожаловаться я ему.
В общем — жизнь моя на мифале налаживалась...

...Офиру на день рождения мифаль подарил термос. С гордой надписью Stainless. Офир был совершенно счастлив и недели две не мог говорить ни о чём, кроме своего чудесного нержавеющего термоса.
— Нироста, нироста****! — тыкал он пальцем в термос.
— Аллюминий, да и вообще говно, двадцать шекелей в базарный день — троллили Офира добрые оведы.
Офир с пеной у рта доказывал, что настоящая нироста, но ему никто «не верил» — мол мало ли что напишут, чтобы лохов развести?!
Несмотря на нежную любовь Офира к подарку, он постоянно забывал его на работе. Над ним «шутили», прятали его, но в конце концов отдавали, когда на глазах у Офира появлялись всамделишные слёзы.
Забыв термос в очередной раз и обнаружив пропажу уже глубокой ночью, Офир позвонил Васе, работавшему в ночную смену, с вопросом, не видел ли тот его термоса. Надо сказать, что Вася это совсем не Вася, а друз Муанад, но с лёгкой руки Кости, благодаря его, Муанада, совершенно рязанской внешности, весь мифаль называет его Васей.
«Вася» человек весёлый, и поэтому ответил Офиру, что не знает, где термос, но, может быть, знает Махмуд. Офир попросил телефон Махмуда и добрый Муанад дал ему телефон Галя.
На следующий день Офир на работе не появился...
Продолжения этой истории я, к сожалению, не знаю, поскольку ушёл с Лордана, найдя себе другую работу. Вернее, другая работа нашла меня, но это неважно. Может быть кто-нибудь когда-нибудь и расскажет мне, чем всё закончилось, городок-то маленький...


* «Галь» на иврите — «волна». Романтики были его родители...
** Я покажу тебе следующую работу.
*** Слава делает так, Ран делает так — что я могу?
**** Нержавейка.

___________________________________

Новая работа

4, 5 и 6 января на мифале Тнува, производящем кошерную жратву для доброй половины Израиля и экспортирующем несъеденное израильтянами во всякие европы и америки (тамошним евреям тоже есть надо, оказывается) — никайон гадоль*. Такое бывает раз в году перед Песахом (где Песах и где январь таки я вас спрашиваю?), чтобы евреи на праздник кушали особо кошерно.
Оведы, мафили** и менаэли стоят, бродят, бегают, носятся, в зависимости от темперамента, и всё это с единственной целью — убрать все следы хлебной с маслом и приправами панировки для шницелей, чтобы она, не дай Элохим, не попала бы на стол еврею — следующую неделю в качестве панировки будет маца. Три дня завод не работает, ну, в смысле не выпускает продукцию, и все три дня можно ходить по махлакотам спокойно, не опасаясь периодических бомбардировок замороженными котлетами с высоты пяти метров.
За первые три часа никайона произошли три авсаки по полчаса — что поделать, если за три дня нужно сделать то, для чего достаточно трёх часов?! К середине дня народ как-то подуспокоился и принялся пидарасить подведомственное ему оборудование, при этом не забывая сделать авсаку каждый час минут на пятнадцать тире сорок.
К концу дня появился раввин — принимать работу. Я стоял ни жив ни мёртв около своей упаковочной машины, которую помыл минут за двадцать, а остальное время ходил вокруг с тряпочкой, ликвидируя несуществующие остатки недостаточно кошерного. Беглым взглядом окинув машину, раввин устремился к транспортной ленте, по которой упакованные в полиэтилен котлеты пступают на карусель для укладки их в коробки (картоны, как здесь говорят). Промотав ленту транспортёра несколько раз, периодически останавливая её и отковыривая пальцем пригрезившиеся ему миллиметровые кусочки некошерного, раввин ласково посмотрел мне в глаза и сказал: «Тода. Беседер****»...

* Никайон гадоль — большая уборка.
** Мафиль — оператор машины.
**** Спасибо. Хорошо.

___________________________________

Львы, слоны и жирафы

В ассортименте полуфабрикатов из мяса кошерных кур кирьят-шмонского отделения Тнувы имеются шницели в форме слонов, львов и жирафов — израильские дети в полном восторге, продукт мегапопулярен. Более или менее легко можно опознать жирафа. В изуродованной человечьей пятке и непонятной трёхзубой хреновине узнать льва и слона можно только при очень богатом воображении, и то отполированном веществами. На упаковке, конечно, представлены фотографии самых удачных образцов, с понятных ракурсов, и всё узнаваемо, слава фотошопу, однако то, что реально выдаёт заводская линия, описать я не берусь, а фотографировать на заводе нельзя. Но я не об этом. И даже не о том, что продвинутые израильские маркетологи с криейторами кормят население модернистскими моделями, хотя тут однозначно напрашивается креатив в виде постмодернистского удвоения — шницель из курицы в виде курицы! — симулякр второго порядка и всё такое. Но африканская живность из курицы — это либо вчерашний день, либо я ничего не понимаю ни в постмодерне, ни в симулякрах, и всё это чистый трансгуманизм и новая искренность в одной упаковке. Я, собственно, о том, что конвейер — отличная штука до тех пор, пока всё его элементы работают как задумано. Но когда где-либо происходит сбой — например упаковочная машина начинает выдавать рваные пакеты или просто забивается, потому что туда попал посторонний предмет вроде придуманной хитрыми мафъилями штуковины, не дающей шницелям вываливаться за пределы того, за пределы чего они вываливаться не должны, но таки вывалились, и в результате забилось то, что не должно забиваться, потому что это конвейер и ниипёт. И тут начинается совершенно хтоническое вторжение в повседневность Неотвратимого, отчего повседневность приобретает черты хтонического же кошмара, жути и просто пиздеца. Первые, вывалившиеся не туда куда надо шницели, население мифаля пытается запихать обратно с помощью специально для этого предназначенных транспортёров, которые вываливают всё это обратно в машину. Машине это, ясное дело, не нравится, и она, умная, начинает сбрасывать всё, по её мнению, лишнее, сначала в одно альтернативное место, затем в другое. Видя машинный произвол, народ бежит подбирать упавшее туда, куда оно упало, складывать во что придётся и распихивать либо по свободным столам махлаки (на пол ставить ни в коем случае нельзя — пищевое производство, не баран чихнул), либо опять же на специально предназначенную для этого ленту транспортёра — в долгий ящик, сиречь в морозилку до лучших времён. И всё бы ничего, производство такое производство, но в результате один отдельно взятый шницель проходит через руки трудящихся три, пять, семь раз... В какой-то момент я поймал себя на том, что начал узнавать их в лицо, давать им имена, здороваться... Ну как не поздороваться с тем, например, кого ты знаешь в лицо? Особенно если это лицо льва, слона или жирафа? Узнаваемое даже в изуродованной человечьей пятке или непонятной трёхзубой хреновине. Нет-нет, теперь-то я уже знаю, что это лев и слон... В общем, весь этот круговорот шницелей в природе и перспектива продолжения бесед с обсыпанным пусть даже кошерными сухарями кошерными кусками кошерной курятины меня малость перепугала, и я написал SMS своему менаэлю с прошлой работы. "I want you back. Come tomorrow to speak" — ответил он.
Долго ли коротко, а точнее ровно через месяц с куриного производста я бежал впереди собственного визга — железяки мне таки оказались как-то ближе. Хотя опыт, конечно, приобрёл бесценный: теперь, когда мне что-то вдруг внезапно начинает не нравиться на Лордане, я сразу вспоминаю Тнуву, и мне снова совершенно всё начинает там нравиться.

___________________________________

Лайла*

Ночью арабы варят кофе. И всегда угощают меня.
Мы с Махмудом исполняем ритуальную беседу:
— Еш кафе — еш авода! Ейн кафе — эйн авода! — произношу я.
— Нахон!** — поднимая вверх указательный палец, отвечает Махмуд.
Кофе вкусный, с какими-то местными специями, я в них не разбираюсь, кофе пряный и ароматный.
Ночью на мифале спокойно — народу мало, начальства нет, молоко в холодильнике не заканчивается, по махлаке бродят коты и летают воробьи.
Сегодня у меня хорошая работа: где-то около часа я провозился с настройкой макбеша*** и теперь он молотит самостоятельно, требуя моего вмешательства только каждые минут сорок. Мой итальянский макбеш — самый старый на заводе. Он не тарахтит, как современные истеричные американцы, а солидно сопит в ритме ударов сердца.
Я выношу эфиопу Йонотану заготовки и он собирает из них радиаторы.
В промежутках я предоставлен самому себе — болтаюсь по мифалю, пью арабский кофе, курю и пишу эти записки.
Нипухальщик Амаль забирает собранные радиаторы у Йонотана и ставит к себе на нипухальную машину, которая закрепляет (нипухает) трубки внутри радиатора и развальцовывает их с обратной стороны.
Амаль — друз. Он любит петь. И улыбаться. Он всегда улыбается — и поёт.
Апрель, ночь уже по-летнему тёплая, ветер с гор раздувает туман над полями, начинает светлеть. Мешмерет лайла**** подходит к концу.
Еш олим, еш пахим,
Ейн байот, еш сикот,
Борис ве Йонотан оса салилот,
Коль беседер, коль беседер,
Лайла тов...***** —
поёт Амаль на две ноты, и — улыбается.

* Лайла — ночь.
** — Есть кофе — есть работа! Нет кофе — нет работы!
— Верно!
*** Макбеш — пресс для изготовления пластин радиаторов.
**** Мешмерет лайла — ночная смена.
***** Есть пластины, есть фланцы,
Нет проблем, есть медные трубочки,
Борис и Йонотан делают радиаторы,
Всё в поряде, всё в порядке,
Доброй ночи...

_________________________________


Июль 2016 — апрель 2017. Израиль, Кирьят-Шмона.

Комментарии   

 
#1 Пионер 17.06.2017 11:45
Никогда не понимал эмигрантской любви к суржику. При чем чем хуже эмигрант знает язык и чем хуже интегрировался, тем ядреней суржик. Парадокс.

Как будто мало того что новых соотечественников раздражают, так и старых тоже хотят.
 
 
#2 Борис Божков 22.06.2017 16:54
Никакого парадокса в этом нет. У человека, попавшего в незнакомую языковую среду, вполне естественно — каша в голове. Он начинает усваивать язык обрывками — словами, фразами, и, само собой, эту кашу и выдаёт наружу.
Как, впрочем, нет парадокса и в том, что одни точно такие же репатрианты, как и ты, только приехавшие малость пораньше, спрашивают, чем помочь, а другие надуваются своей израильской идентичностью и начинают раздражаться и гнуть пальцы. Среди новых соотечественников ничего подобного, кстати, не встречал — это, видать, только внезапно овладевших безукоризненным ивритом прямо в Бен-Гурионе так крючит.
 
 
#3 Пионер 22.06.2017 19:41
Каша в голове у человека может быть вполне естественно и безо всякой незнакомой языковой среды, вот только зачем ею третьих лиц кормить?
 
 
#4 дюбелъ 24.06.2017 01:15
я вот тоже не понял, зачем в авторском тексте (не в диалогах) употреблять термины, понятные 1/1 000 000 000 000 части населения планеты со ссылками в конце текста
 
 
#5 Борис Божков 24.06.2017 08:32
Цитирую дюбелъ:
я вот тоже не понял, зачем в авторском тексте (не в диалогах) употреблять термины, понятные 1/1 000 000 000 000 части населения планеты со ссылками в конце текста

Не «зачем», а «почему»? Потому что это именно авторский текст. Потому что здесь так говорят. Слова «цех», например, нет в обиходе вообще. Только «махлака». А для некоторых вещей просто нет русских слов. «Нипуах» — операция по увеличению внутреннего диаметра трубки внутри радиатора с целью придания ему жёстскости и лучшей теплопередачи; с последующей развальцовкой.

Жёсткости, бл...
 
 
#6 дюбелъ 25.06.2017 10:12
Написать что ли повесть на хэлундзянском суржике? Мой друга во* сийо лянгэ*** сян**** ен*****: цхао ни ма***** ебаль твая мама ******
Для придания жесткости и лучшей теплопередачи с последующей развальцовкой
 

У Вас недостаточно прав для добавления комментариев.
Возможно, вам необходимо зарегистрироваться на сайте.