Вежливый лось

Омск

все стихи автора


Бодун гуманитария

Понедельник. Утро. Ноябрь.
Пузо неба царапает кроной
Клен, развесистый, как канделябр,
И на нем, как свечи, вороны.

Только эти свечи-вороны
Вместо воска капают калом.
Отойду из-под кроны клена,
Только кала мне не доставало.

Я не корчу унылые рожи,
Просто нынче мне – не до веселья.
Я такой же, как все, прохожий,
Но страдаю тяжелым похмельем.

И терзает меня осознанье
Нанесенной кому-то обиды;
Я сегодня хочу покаянья,
А потом хочу – суицида.

А люди идут обалдело
Мимо серых, обшарпанных зданий,
И им нет никакого дела
До моих неликвидных страданий.

Вот с бабищей по улицам шляется
В «Адидасе» гопник безмерный.
У него за бронёй в три пальца –
Мозжечок и два глазных нерва.

Можно ставить, не напрягаясь,
Коробок на надбровные дуги.
И такой же, не сомневаюсь,
Интеллект у его подруги.

Вот на «Крузере» едут крутые
В дублёнках из сэконд-хэндов,
Завсегдатели записные
Презентаций и шведских обедов.

А из бывшего «овощного»,
Где в витрине – трусов реклама,
Накупив белья кружевного
К лимузину выходит дама

Грандиозная, как «Титаник».
Рядом с нею – ее мужчина.
Он слащав, как медовый пряник,
И рогат, как морская мина.

Засмотревшись на примадонну
Ледяной водой из ухаба
Те, что в «Крузере», беспардонно
Окатили гопника с бабой.

Гопник вслед им давай ругаться…
Чем не повод развеселиться?
Только я не хочу смеяться,
Мне б покаяться и застрелиться.

Я лелею план утопический:
Попросить прощенья у Бога.
Где здесь храм, костёл католический,
На худой конец, синагога?

Я сказал бы: «Прости, Всевышний!
От Тебя ничего не скрою.
Я виновен в том, что так вышло,
И хочу быть чист пред Тобою».

Но никто не ответит, похоже,
Даже Господа Бога спроси я:
Ну, за что мне, Господи Боже,
Эта стрёмная рефлексия?

Может быть, я излишне дерзкий
Верный сын своего народа,
И во мне сидит Достоевский
Пополам с блядуном и уродом?

И когда Достоевский в припадке
Бьётся об пол души бестолковой,
Разложенца тянет на блядки,
А урода заквасить по новой?

Но ведь Ты, Отец наш небесный,
Зришь насквозь православные души.
Не виляя, ответь мне честно,
Ну, скажи, чем других я хуже?

Посмотри вокруг – все олени,
И бандюк, и священник в рясе.
Перед кем преклонить колени?
Перед гопником в «Адидасе»?

Или, может, пред этой примой,
Что выходит с мужем из шопа?
Дайте, дайте мне херувима!
Я его поцелую в жопу!

Покажите мне, кто достоин,
Я без слов оближу ему пятки...
Но за это я, в общем, спокоен:
Херувимы ушли на блядки.

Все достойные люди квасят,
И при том, далеко не капусту,
Возведя, как мой кореш Стасик,
Возлияние в ранг искусства.

И они не покажут виду,
Что я был неприятен по пьяни;
Я уже не хочу суицида,
И в сомнениях о покаянье...

Вот и храм, что мною взыскуем,
Бар любимый с названьем «Лада».
Посижу за пивком, потоскую,
А другого мне и не надо.

Наливай мне, бармен, ацида,
Этой клинской просроченной дряни.
Я умру не от суицида –
От изжоги и без покаянья.

А потом всё опять по новой:
Был в гостях и мешал напитки.
Позабыв, как было хреново,
Не считая, что буду в убытке.

И опять вёл себя, как гнида;
И опять, как свинья, нажрался.
Я ли днесь хотел суицида?
Я ли каяться собирался?