Сотона

Виктор Рыжков, Санкт-Петербург

все стихи автора


Исход молитвенных оков

поэма

Исход молитвенных оков,
Под власяницею топорщась,
Горел, как осаждённый Псков
Под сапогом ливонским. Корчась
в последнем крике куполов,
Что задыхались смрадным чадом,
Постылым нелюбимым чадом
Стального орднунга послов,
К которым, развернувшись задом,
«И-а» - смиренничал Иов.

О, пубертатный приапизм…
Какая мука, боже святый!
Я помню весь его трагизм,
Хоть мне уже десяток пятый.
И вот, впадая в атавизм,
Я расскажу из жизни взятый
Забавный сей анахронизм.

Год девятьсот восьмидесятый.

Тогда не думать и не знать
Вещей порядком поощрялось,
И если что-то не прощалось,
Так лишь попытки плебсом знать
От истуканства урезонить,
Да все попытки растрезвонить,
Что где-то есть в болоте гать,
По коей можно и сбегать
Из плесневеющего гетто,
Где в государственный заём
Одним всегда брутально нетто,
Другим лишь брутто с нихуём.
Где, ум и честь эпохи сея,
Бок о бок пёрлись на парад
С бровастым ликом фарисея
Индиго и дегенерат,
С портвейна вечного косея…
Эх-ма, совковая Рассея,
Где брат не Брут, хоть чёрт не брат.
Похоже, на века тебе
Дан, словно Ментор Одиссею,
Хамелеон ВэКаПэбэ,
Чья кратко в курс ввела нас книга,
Чтоб все, как Бубка, прыг туда
Назло рекордам прям из ига
В страну свободного труда.
«Кому-нести-чего-куда»
На красных тряпках златоткали
И приносили жертвы Кали
Кайлом сверх общего ярма
В далёком храме КалыМа.
Облыжный корм карминной лажи
Желал карманный маргинал.
Я жить тогда лишь начинал,
И пусть мне позже было гаже,
Я хуже времени не знал.
Хотя тогда не знал и лучше.
Мой бес лишь тем мне жить мешал,
Что пучил нутряные путчи
И газом рифм их разрешал.
«Любви, надежды, тихой славы»
И мне хотелось задарма.
И церкви были златоглавы,
И бабы были, и корма.

Одно претило мне – запреты.
То, нет чего, не в силах счесть,
Я, пестуя пустую месть,
Вермонтского анахорета
С тоски сподобился прочесть.
Не вставил пафос либерала,
Пусть не без нескольких купюр.
А мозг как прежде засирала
Мне идефикс не от-кутюр.
Души больные опоросы
Познать не дали одного –
А те ль извечные вопросы:
Где денег взять, и драть кого?

Тиски скита скоту не в жилу.
Лужёной глоткой пёр нахрап.
В мешке вдруг тесно стало шилу –
Реинкарнировал арап.
Пора. Сейчас. Но в те-то поры,
Себе ответив тет-а-тет,
Во мне не меньше было сора,
Чем pet-а в слове пиетет.
Ну как же без реминисценций,
Когда намарана на флаг
Вся квинта прежних квинтэссенций,
Где блекнет Квинт Гораций Флакк.
Поздняк метаться к браузЁру,
Репейник или лук-порей –
Смешно подспорье словарей.
Аллюзий будет до усёру.
Гиперболей, гиперборей!

Так, что там про Карнак с Луксором
Я тужусь вечное нести?
Прости, читатель, этим вздором
Хочу лишь дух перевести.

Итак, вернёмся-ка к баранам,
Которым блеял в унисон,
Хотя мечтами был Ясон,
Что добывал руно тиранам.

Обитлеевший Бетлеем
Звенел дежурным естердеем,
Где звался не мудрец халдеем,
А холуёк, доколе ем,
Мою копейку выкрысавший.
Ещё гимнастом, воскресавший,
Не стал загадочный еврей,
Что средь духовных диарей
Мне послужил затычкой между
Невеждой, ищущим надежду,
И миром полных дикарей.

О, мазо-престидижитатор
Моих спонтанных тупиков,
Пусть оказался ты пиков,
Как карта Германа, но статор
Моих мозгов вдруг ощутил,
Как ротор рядом ораторит,
И ротопринтно тараторит,
Чтоб я обидевшим простил.

Жи'док недужен. 'Жидок дюже
В женоподобном неглиже.
Но речи мальчика и мужа
Склошарить в Роршаха клише
Шерханово-кошерной хрени
Он смог. И лишь сказать: «Туше!»
В неутихающей мигрени
Козлу подаренной шагрени
Осталось искренней душе.

***

Ослоясли в доме Ирода
Ждут привес.
Там кружит башку от мирра да
От словес.
Расскажи, бабуся, сказочку
Перед сном.
Проблююсь в ночную вазочку
Сатаном.
Номен, надобный для хомини, –
Хомячок,
Надувавший имя домини
Между щёк,
В коих Кий совместно с Лыбядью,
Да Хорив
Не живут, дорогу выблядью
Повторив.

***

Я отвлёкся, читатель, прости.
Тормозит алкоголь-паразит.
Мне же столь ещё надо грести,
Чтоб приплыть с Остерлица вТильзит,
Лицезрея резоны зарниц,
Нарицающих новых богов,
Буриданя журавле-синиц,
Как когда-то друзей и врагов,
Пропадая в термитнике дум,
Прогоняя непрошеный сон,
Голос свой привнеся в общий шум,
Но ни с кем не звуча в унисон.

***

Сорок восемь вёдер водки
И двух жён тому назад
Секонд-хендовские шмотки
Я носил. Был волосат,
Привлекателен для пола
Противоположного.
Из желаний – магнитола,
Как предел возможного.
В голове была помойка,
На душе сплошной раздрай,
И летела птица-тройка:
Жри, Дури да Угорай.
Не мерцал огонь в сосуде,
Хоть тот не был вовсе пуст.
Был не в доле, и не в чуде,
И не мне горящий куст
Прогнозировал кунштюки
И другие ништяки.
Из щедрот от жизни-суки –
Больше пёсьи котяхи.
Хорошо, хоть не коровьи,
И за это исполать.
Не исчахшим в малокровьи
Тем бодрей, чем жестче стлать.
Так, ощеряясь в оба уха
От избытка юных сил,
Я на наковальне духа
Помаленьку егозил.
Что ж меня вело к той яме,
Где я внял поповский бред?
То ль «останемся друзьями»,
То ль, верней, простой запрет.
Оттого, что мы пскобские,
Нам хоть кол на лбу теши.
Эх, протестные лихие
Патлы, битлы и клеши.

Смехом-смех, да пуля-дура.
Худ листочек тем, что писч.
Повлеклась моя натура
За духовнейшей из пищ.
Мало знаешь – крепче дрыхнешь,
Да не вечен был отбой.
Не подохнешь, так привыкнешь,
Не привыкнешь – хрен с тобой.
«Ваня был меня моложе»,
Да и мне семнадцать лет,
И попёрлись мы в храм божий,
Как простатик в туалет.
Впечатленье колдовское
Для незрелого ума:
Лики, свечи, всё такое,
Акапеллистость псалма,
Апокалиптость суждений,
Соломонствие суда,
Предвкушенье вещих бдений
Да попова борода.

Это я сейчас весёлый,
А тогда же, вот те крест,
Ни семьёю и ни школой
Этот странный интерес
Не был выпестован. Даже,
Как дворовой шантрапе,
Боже был мне жабы гаже –
Атеисту и тэпэ.
Но собор Преображенский
Оправдал свой топоним,
Ярко короб свой офенский
Выдав на гора, а с ним
Причитавшиеся траблы –
Кабалистику письмён
И заветнейшие грабли
Мазохистов всех времён.

***

Так вот и попал варяг в греки.
В коленкоровом переплёте
Не за раком руки те в реки
Протянули – за плотвой плоти.
И, как Лот в виду столбов соли,
Я таращился на дух святый,
Прикоснувшийся к его боли,
Будто сам точь-в-точь с креста снятый.

Барельефенный алебастром,
Купол ангельским трубил хором,
Чтоб сквозь aspera рванул к astrum
Я в сознании своём хвором.
Чтоб, отбросив суету мира,
К свету шёл, как коммунист к урне,
Резонируя на плач клира,
Урезонивший меня, дурня.

***

Мне казалось, что я, растворённый в ночи,
Трепещу, будто слабое пламя свечи.
Я вдруг сделался малым и сирым.
Но тогда мне ещё не попались врачи,
Чтоб спросить: «За какие ж ты прёшь калачи
В мышеловку, да с собственным сыром?»
Лишь сейчас за межой перепаханных лет
Я, пожалуй, и смог бы дать внятный ответ
На вопрос риторический этот.
Не разбивши яиц, не поджаришь омлет.
Обрыдать от обиды подушкин жилет –
Может выход, но всяко не метод.
«Люди-братья!» - вещал коммунячий генштаб,
Хоть меня не обманывал лозунгов крап,
Я неравенство чувствовал кожей.
Но в те поры был жизнью затоптан и слаб,
И решил, что, коль выпало звание раб,
Так уж лучше не княжий, а божий.
Вроде думал, что в пику, а вышло – в пике.
И синицы уже не осталось в руке,
И журавль, как сойки Эзопа,
То в туманном совсем пропадёт молоке,
То как будто помашет крылом вдалеке,
Искушая свободой холопа.
Ведь не вечная жизнь и не райская блажь
Мою веру крепила, как груз такелаж
На борту обречённого судна,
А отъевшихся рож омерзительный раж,
Безнаказанных хамов довольный кураж…
Как паскудно. Как, сука, паскудно.
И тогда вместо постно-тягучего «муууу»
Зазудело в коровьем мозгу «почему»
В пароксизме немого вопроса:
Почему мне на выбор тюрьму и суму
Предлагают, а прочее вечно тому,
Кто клевал внутрихлевное просо?

Там, где коготь увяз – и всей птичке пропасть
Меж клычищами энцефалита.
И стекала слеза в кро-кадилову пасть
По ещё одному прозелиту.
Купола бликовали в дрожащем зрачке,
Где, пророча грядущие дыбы,
Человек трепыхался на остром крючке
У огромной прожорливой рыбы.
Но тогда я не думая шёл, как овца,
За приманкой каминного гольфа.
Тео Иос тогда был мне ближе отца,
И Лонгинус страшнее Адольфа.
Я на вече молчал, хоть и знал, что не прав,
Сокрывая сакральное знанье,
Что за наших воров и варрав проорав,
Бога вновь обрекли на закланье.
Я поклоны не бил, я в постах не говел,
Не терзал свою плоть, даже сдуру,
Но чешуйки, которыми ороговел,
Я терял, как змеиную шкуру.
Я склонил перед ним не колени, но дух,
И родивши в себе колокольность,
Не заметил двух верных её повитух:
Скудоумие и Малохольность.
Испытания чаша была испита,
Чтобы слышащим стал я и зрячим.
И пятой Ахиллеса была лишь Пьета,
Не по мне исходящая плачем.

Был неведом ещё Бокононов канон.
Колыбельки для кошек мастряча,
Гранфаллон за карасс принимал эпигон,
Что ни попадя с голоду хряча.
И отрыжкой души соловели глаза
В обездумленно-рьяном дурмане,
Будто сдали мне вдруг козырного туза
Шулера в привокзальном шалмане.
Не талдычил псалтирь, не учил Жития,
Из Писания знал, что не странно,
Только первые пару страниц Бытия,
Да ужастики от Иоанна.
Вот и весь немудрёный тогдашний багаж,
Что ничуть не препятствует, впрочем,
И сегодня входить в фанатический раж
До небесного царства охочим.
Только много спустя и надежд, и молитв,
Познавая всю придурь предмета,
Ободравшись о жала оккамовых бритв,
Дожидаясь плодов пустоцвета,
Я однажды допёр до нехитрых идей,
Что засыпали в тесто опару
Для мацы, коей потчевал поп-прохиндей
С иудеем патлатым на пару.
Всё уныло, как проза, всё просто, как стул,
Как у маленьких тырить конфетки.
А Пилат, Соломон, Моисей и Саул,
Да и прочие – только виньетки,
Вензелящие грубую правду строки
О скулящей душе, чья тревога
Исцелится, как тщательно ждут дураки,
Сочетанием эго и бога.

***

Каракатилась ночь в ветровое стекло,
Обжигаясь глазами ксенона.
Я летел рэкетиром упрямо и зло
На стрелу с «мудрецами Сиона».
Я хватал за грудки, я кричал им в лицо,
Штопоря пробкосерные уши,
Отирая заплывших извилин сальцо,
Тормоша их дебелые души.
Только зря. Ни один не спешил признавать,
Словно брюхо беременной – сваха,
Что бессмертьем решили они торговать,
Как лекарством от личного страха
Перед той, трижды проклятой всеми чертой,
Что порою рассудок застудит
Мыслью, может, нелепой, но жутко простой:
Как же так, что МЕНЯ вдруг НЕ БУДЕТ?!
Малодушно цепляясь за пошлый фетиш,
Получаешь на выходе кукиш,
Осознав, что, как сутью своей не финтишь,
А на грош пятаков не накупишь.
Что, от вечных кошмаров своих заслоняясь,
Синагогой, мечетью, церковкой,
Человек свою гордость затаптывал в грязь,
Ковыляя ослом за морковкой.

***

И я пытался учить
Людей, животных и женщин
Из тех источников пить,
Где грязи радужной меньше.
Где нищим духом не жить,
Где, словом 'умершим лаясь,
Не нужно ложно блажить,
Под образами валяясь.
Где ум душе не во вред,
Где нет уныло-покорных
Нужде – цитировать бред
Оксюморонов нагорных.
Где б смог, к деянию строг,
В восторге крикнуть: «Узрите!»
Но – человек, а не бог
На тарабарском иврите.
Где, не чураясь борьбы,
Восстав из доли оброчных,
Рабы не тащат горбы
Гробов условно-досрочных.
Где нету боле греха,
Блаженны буйные нравом.
Пусть в пыль морали труха
Рассыплется перед правом,
Что волю с волей сведя,
Придёт без Фемиды грима,
Свободы ростки плодя
Взамен некрофильской схимы.

Но не пришлось ко двору
Ученье змеи и птицы.
Не вырубить топору
Ни буковки с той страницы,
Где фъючерсной сделкой поп
Разводит лохов на бабки,
Хоть по лбу стучи, хоть в лоб,
И ссы хоть в глаза, хоть в тапки.
Я рвал на груди меха,
Я лез на рожон оружно.
Но паства была глуха,
И дружно жра'ла «что нужно».

И вспомнил я – как-то раз
(мне было лет пять, наверно)
Наполнил водою таз
Цыплятам. Те пили скверно.
Начало 'лиха – беда,
Ведь был гуманен в душе я.
«Ну, пейте же, вот вода», –
Крутил я хрупкие шеи.
В итоге, кто не утоп –
Удушены «нежной» хваткой,
Да позже слегла, как сноп,
Маман с нашатырной ваткой.

***

Повзрослел я, но метод не обогатил
Ноу-хавами неоконтента,
И свой камень сизифово в гору катил
Всеми фибрами интеллигента.

Я собакой бросался на тупость и вздор,
Я орал голосистее Леля.
И пусть снова плодов не принёс мой задор,
Хоть на этот раз все уцелели.

Новой мысли ни в ком не случилось зачать,
Даже треснув бейсбольную биту.
Я зарёкся учить и собрался тачать
Сапоги бессапожному быту.

***

…с тех пор я начал умирать.
Я перестал смотреть на небо,
В насущной жажде «Даждь нам хлеба!» –
Повадясь в капищах орать.

И я имел его с лихвой,
И в маток двух телясосаньи
Преобразился мой стих-вой
В стих-гамму, в стих-правописанье.

Пусть рано камни собирать,
Но как порой теряем страх мы
За те же, сука, тетрадрахмы….
С тех пор я начал умирать.

***

Но записавшийся в кадавры
Всегда не очень-то правдив.
Вдали послышались литавры,
И худосочные, но лавры
Себе на темя взгромоздив,
Я стал пахать души каменья
С неутомимостью коня,
В минуты полного затменья
Себя поэтом возомня.

Держать Пегаса за корову
Не позволял менталитет,
Но по-добру ли, по-здорову,
А наш сомнительный дуэт
Остался всё ж при дивиденде,
Хотя напыщенные денди
От окололитератур
Своих ценили креатур,
Кто был попроще, покондовей
И кожей явно послоновей,
Не бог весть что, как индивид,
Но на виду и плодовит.

Так вот, шальные экзерсисы
Моих рифмованных забав,
Чтецов порядком задолбав,
Мне стали вроде биссектрисы
В души логическом углу,
Хотя пристрастие к бухлу
(совсем забыл, но это позже)
На старые ложилось дрожжи
Порой совсем не в аккурат.
Но, что б ни думалось кому-то,
И водка вовсе не цикута,
И я не очень-то Сократ.

Ну, коль зашло – тогда про пьянку,
Про эту скатерть самобранку,
Что без затей и без затрат
Вернёт в глоссарий слово «рад»,
Пусть не в порядке алфавита,
А после слова с буквы «ё»
Душа чирикнет Viva, vita,
Как хорошо-то, ё-маё!
Кто не бухал, поймёт едва ли,
Как гниль, что брошена в подвале,
Своим картофельным зрачком
Росток белёсый тянет к свету,
Приняв за чистую монету
Банальный слоган: «Всё пучком!»
Пусть позже мёртвою водой
Окажется вода живая,
Вновь оживу, её вливая
В бунтующий желудок свой,
И в темноте недоуменья
В пространство вперю мутный взгляд,
Когда одни местоименья
Невнятно губы шевелят.
Покуда не припёрлись черти
Украсить мной сковороду,
Я три часа чистейшей смерти
У грязной жизни украду.
Отключка. Это ли не счастье?
И ключ к вратам от всяких благ!
Святое жидкое причастье
Пропащей паствы бедолаг.

***

Но и это прошло. Прав был старый еврей.
Впала в море Каспийское Волга.
Затянулась пора пубертатных угрей,
Да, по счастью, не очень надолго.

Но как ветер, кружа, возвращается вспять,
Так и мне вновь и вновь поддувало.
Свято место, я знал, не должно пустовать.
И оно-таки не пустовало.

Я опять проведён на мякине Микен,
И таблоид Ашурбанапала
Мне смеётся с высот Ерихоновых стен,
Где лопата ничья не копала.

Но мечтаю, всё тем же желаньем горя,
Чтобы тайна, как жопой нудистка,
Поманила меня магелланить моря
Заморочками Фестского диска.

Где, омытый загадками всех атлантид,
Я бы шлимано-шамполионя,
Простодушничал, словно вольтеров Кандид,
Вдалеке человеческой вони.